softhelp.ru! | Интересное

Как я ее ни строил, она все равно рассыпалась под пальцами карточным домиком. Она, моя жизнь, упрямо не ложилась мягкой женщиной под отточенные принципы и взбрыкивала дикой лошадью при каждой попытке оседлать ее. Я посмотрел на себя. Лицо в зеркале оставляло желать лучшего. В душе делать было нечего. Ее измяли ежедневные проблемы, обиды и суета. В конце концов, сигареты, водка и женщины не столько дарили наслаждение, сколько затуманивали душу всем означенным выше.



Потом я смотрю на нее. Бутылка есть секундант-посредник в тоске ожидания того, что ошибки исчезнут в дымке времени и не обожгут нас горечью осознания упущенных возможностей. Она еще стоит на столе и готова дальше дарить смертельную эйфорию. Надо что-то делать, двигаться, здесь скучно, как в склепе.

Город подмигивает огнями и зовет вперед, в дорогу в ночном такси. Куда я еду? К кому? Рисую в воображении теплые тайны, живущие в квадратиках света окон домов. Сейчас я тоже стану частью одной такой тайны. Меняю маршрут, и вот я перед знакомой дверью. Ирка встречает, присматривается, но рада моему появлению. Это ночь. Слова, сказанные ночью, — ложь. Но какие они сладкие. Я чувствую опасность привыкания, которое перерастает в любовь и держит меня коготками расставания. И снова я ведусь на это. На слова, что растят чувство, на огонь взлетов, ревностно следящих за тем, чтобы кто-то не сделал фальш-старт, не вырвался нервно вперед. Холмик лобка, точеная грудь, золотистый пушок на бедрах, манящая улыбка алой бабочки поселили в моей душе теплого пушистого котенка, и когда его долго не ласкают, он печально мяукает и царапает мое сердце.

Китайские чайные церемонии выполнили свою функцию, и блеск глаз разрешил нам это. Наконец одежда не разделяет наши тела. Глаза закрыты, и я вижу все это осязанием пальцев. Упругость, протяженность, шелковистость, влажность. А лучше — двумя руками. Изображение становится объемным. А если приложить усилие, то пальцы входят внутрь, за границы тела, и видят то, что спрятано под гладкой поверхностью кожи. Двух рук уже не хватает, и я призываю на помощь Его. Он исследует ее тело со всех сторон. Он может больше, чем пальцы. Он может дарить жизнь. Но снова горела ночь. И снова жизнь подарена не была. Было лишь наслаждение. Утренний кофе все уравнивает. Спокойные, умиротворенные улыбки говорят, что битва позади.

Перемирие. Альпы взяты, но Джомолунгма впереди. Если захочешь. Снова дорога. Дым сигареты вытягивается гибким женским телом в щелку правого окна "БМВ". Родная квартира встречает знакомыми запахами и очертаниями. "Энигма" успокаивает, горячая ванна усыпляет, и ты снова свой собственный. Снова любишь себя, ругаешь за мальчишество, тихо чистишь перышки и готовишься к покорению Джомолунгмы. Проклинаешь Судьбу, надеешься, на Судьбу и ее же боишься. Чтобы не сглазить. Чтобы править. И когда получается оседлать ее, чувствуешь себя Богом, все ладится, эйфория, и тут раз — носом о бетон, Ирка с другим.

После того как удалось не застрелиться, опять садишься в такси. Объятый огнями ночного города, ускользающими от твоей ненависти, ты мчишься к совсем другой женщине, не к той, которую ты любишь, а наоборот, и она внимательно смотрит тебе в глаза, не накрашенная, в домашней рубашке, где-то в пятнах подсолнечного масла, беззащитная, хрупкая.
— Игорь, что случилось?
Ты чувствуешь себя свиньей и одновременно школьником, схватившим двойку.
— Плохо мне, Наташа. Она обхватывает тебя руками, шея болит, но что-то доходит до твоего сознания.

Джомолунгма оказывается третьим этажом, а ночное такси — "лифтом на эшафот".
Кухня, кофе, какие-то приготовления в спальне и радостный диалог с душем. Я сейчас отдам ей частичку своего огня. Но посторонняя мысль противно наседает южным сверчком. Ей пришлось ответить, сосредоточив внимание. Да, я слушаю тебя, мой внутренний голос.
— Ну что Ирка? Дрянь она, и твоя любовь ее не улучшает. Ей просто удобно с тобой, она тебя использует.

Нет, это все логика. А душа при воспоминании об Ире все равно раскрывается алой розой, и на лепестке
ее блестит росой слеза истинного чувства. И буря, от которой хочется смеяться и плакать, рождается двумя сестрами — счастьем и печалью. Она ворвалась в мою жизнь так же, как я сам раньше врывался в жизнь моих подруг. И эта жуткая смесь обожания, страха потерять ее, нежности, неверия разрывает мне душу, сносит плотины и крепости моих принципов. Почему я сейчас с другой? Это не месть Ире. Это — побег от себя в ней. От измененного ею.

Наташа как будто читает мои мысли, исследует взглядом и останавливает ласкающую руку. Все перевернулось. Ира разрешает мне любить ее. Я позволяю Наташе любить себя.
Принесен стакан воды. Я его допиваю после нее. Ложусь рядом. Изгибаюсь и слизываю след моего огня. Он смешивается с ее влагой. Это роднит и сближает. И кажется, что мне больше не нужны женщины. Они все — чужие холодные ящерицы по сравнению с моей сегодняшней Натали, и лишь она может сказать сквозь сон:
— Спи, мой хороший, только мой.

Ее грудь уснула в моей ладони, а ее пальцы никому не позволяют прикоснуться к моему уставшему другу. Это — родство тел. А как же души? Они видят одинаковые сны, льнут друг к другу через расстояние и обстоятельства жизни.

Но счастье живет три дня. Мне мало. Потому что иногда проваливаюсь в пустоту. Прошлое вырывает куски из настоящего, и раненое будущее уже склоняет окровавленную голову.
Дьявол вмешивается — и снова ночь. Темная стена леса убеждает в том, что ты — одинокий, несчастный человек, и тебя никто никогда не поймет. Тем более что ты Ирку снова застал с мужчиной. Она пыталась что-то объяснить, но объясняла совсем не так. Если бы она сказала, что познакомилась с ним сегодня вечером, от него чудесно пахло, он был удивительно обходительным, так что она не могла ему отказать, — все это можно было бы как-то переварить.
— Ира, почему?
— Игорь, ты своей любовью меня замучил. Я сегодня не с тобой. Сегодня я хочу его.

Медленные движения ног, осторожные взмахи рук, которые я сдерживаю усилием воли. Хочется подарить ей на прощание звонкую пощечину, но я ее еще люблю и жалею. Я хочу, но не могу. Я — импотент злости. Да, нужно расставаться. А жаль. Какая женщина! Ненавижу!

Вышвыриваюсь из подъезда, лечу в ночь. Почти танец среди деревьев парка. Хорошо, что никто не видит. А, может быть, и зря. Ей наплевать, но хоть кто-то увидит.
И вдруг увидели. Она шла быстро, поравнялась со мной. Совсем девчонка, лет семнадцати. Губы вздернутые, глаза дерзкие. Растущее тело прорвалось сквозь летнюю ткань. Я был злой, а она — влекущей и беззащитной.
— Стой, как звать тебя?
— Мужчина, чего вы хотите? Я сейчас милицию позову.

В лесополосе милиции не было. Я ее догнал и схватил. Она билась синичкой в моих руках. Осознание безнаказанности разорвало паутину общественной морали и толкнуло меня в пах. Я хотел этого. Безумно. Не своего наслаждения. Нет. Ее хотел взметнуть на вершину блаженства, которого она не знала. Ведь я почувствовал, что предо мной — девственница. Ее глаза сообщили, что были вечеринки с одноклассниками, были невинные ласки пальцами и языком, но с обязательным условием, чтобы она осталась девочкой. Этот разврат цвел на ее губах сиренью и лилией. А еще я хотел окончательно добить свою любовь к Ирине.

Все было быстро и огненно. С первого движения я понял, что она этого хочет. Ей надоело болтать с мальчишками. Я чувствовал страх прощания с девственностью. Я видел закатившиеся глаза. Я слышал всхлипывающий стон. Разрывая живое, я сам становился живым. Наконец мы затихли, силы оставили нас. Так и уснули бы, но вздрогнули от удара о землю упавшей ветки. Девушка смотрела мне в глаза, и нужно было что-то говорить.
— Прости меня. Ну, тебе хоть немного хорошо?
— Больно, но необычно. Чужое внутри меня. Может быть, со временем это мне понравится.

Потом спохватилась отчужденность. Труднее всего отстраняться от только что близкого. Мы сидим на моей куртке и курим. Луна одела профиль ее лица в саван покойника.
— Ты понимаешь, у меня своя жизнь. Ведь я не буду с тобой, просто так совпало.
— Да ладно, потом, я сейчас между небом и землей, а ты меня спрашиваешь о серьезных делах. Ой, ой, ой. У меня там костер. Вообще, все вы, мужики, — Кобели.
— Я не кобель. Не надо было ходить по ночным тропам. Сама виновата.
— Вот здорово! Ты меня лишил девственности, и сейчас речи передо мной толкаешь. А алименты, стольник баксов в месяц не желаешь?

Ненависть незнакомки засыпает в тоске слез. Но ее надломленная жизнь ложится камнем на мою.
— Я тебе ничего не должен. Ты имеешь ко мне имущественные претензии? Мы их решим. Но без любви дети не рождаются. А если и рождаются, то быстро умирают.
Она мельком взглянула на меня, натянула свои трусики, почему-то подала руку:
— Прощай. Я не думала, что будет именно так. Но могло бить и хуже. Дура я, это точно. Почему ты оставляешь меня в живых? Доверяешь мне?
— Нет. Я тебя сейчас люблю, дитя мое.

Растерянный взгляд, неуверенный шаг назад — и моя рука, уже лежащая на ее шее, одиноко застывает в воздухе. Ее улыбка страшна, прощальный взмах ладони реален, а время — зарытый в землю мертвец. Я смотрю на сгорбленную фигуру, исчезающую в ночи, и мне жалко ее, себя, солнце, которое умерло, как она, и ждет в подземелье нового рождения завтра утром. Что заставляет нас творить зло? Как можно остановить его? Я стою у дороги. Ночной всплеск событий воспринимается, скорее всего, как преступление. Но вековой инстинкт самца бубнит: так было и так будет. Снова летят огни на ночное такси. Я хочу прекратить бессмысленный бег по кругу жизни и не могу. Дверь все же открыта на ста километрах в час. Как некстати этот столб. Как он быстро надвигается на меня. Нет, нет, это сон. Поздно. Любовь, ненависть и равнодушие рассыпаются по асфальту из расколотого черепа красно-белыми кусочками. Смерть — абстрактный символ для ее избранника. Как для еще живого, так и для ушедшего с нею. Но лишь она напоминает, что долги нужно отдавать. Я качусь мертвым телом по обочине в попытке остановиться. Она удалась, уже не страшно. Высокий тонкий звук лопнул струной. Вот и сияющий шар. Он греет и зовет к себе. Наконец я свободен. И больше не будет зла в мире том.