softhelp.ru! | Как

Прикурив сигарету и глубоко затянувшись, я хочу исповедоваться. Мне это нужно, как целебное лекарство, благодаря которому я, быть может, чуть просветлею взглядом, слегка воскресну проснувшимся сердцем и уставшей за последнее время душой.



Как бы там ни говорили, что бы ни рассуждали, но все мы зависим друг от друга.
Порой мне кажется, что вся наша жизнь соткана изо лжи и несправедливости, и только куцый нищенский кусочек остался для правды, которая нынче задыхается и вот-вот умрет. И в этой, жизни судьбы наши тесно переплетаются, а счастье зачастую зависит от случая, везения и обстоятельств.

Есть люди, которые с жестокостью палача и нечестностью Иуды строят свое счастье, постоянно сознавая, что все мы — конкуренты друг другу за лучшую прекрасную жизнь.
Но сегодня, ощущая прилив грустно-терпкой радости, хочу рассказать о человеке светлом, бескорыстном, нежном и теплом, как утренняя зорька.

После смерти матери судьба крутанула так, что я, закончив школу и не имея никакой специальности, оказалась перед выбором: или унижаться, прося какую-либо работу, или... Яков Ильич, друг покойного отца, спас меня от голода, унижений и проституции. Он виртуозно играл на скрипке веселые и жалобные мелодии в подземных переходах, в забегаловках и даже ресторанчиках, таким образом, одевая и кормя меня...
— Любонька, милая моя, — сказал однажды Яков Ильич, нежно и светло улыбаясь, — ты должна стать прекрасной журналисткой, чтобы я, читая твои статьи и очерки, восхищался тобой. Ты талантливо умеешь говорить правду, а это важнейшая доминанта истинного беллетриста!
— Один чурка предложил лоток: за полсмены обещал десятку, — чувствуя себя иждивенкой, робко произнесла я. — И учиться смогу.
— Знаю я этих чурок, чучмеков и банабаков! Никаких торговых точек! Поняла, дочечка?..

Яков Ильич любил называть меня дочкой, и эта ласковость мне приятно нравилась, вызывая незаметную улыбку, и я порой всамделишне чувствовала, что он будто мне отец.
Часто в разговорах с ним я вдруг вспоминала праздничные застолья, которые любили устраивать мои родители, обязательно приглашая Якова Ильича. Опьянев, с красным лицом красивого ловеласа, он любвеобильно целовал мать и отца, то и дело говоря:
— Люблю вас всех, родные вы мои! Любоньку вашу красотку обожаю. Больше мне ничего не надо. Только бы вы были всегда со мной. Я холостяк, бабник. Да, это так. Чертовски люблю красоток!.. Я уже сдвинулся маленько от коньяка. Не то, черт, говорю. Так вот, любимые мои, что хочу вам сегодня сказать. Нет у меня ни жены, ни детей, одним словом, бобыль бобылем. Опять не то, еврейская моя морда, мелю. Все, что имею, с квартирой в придачу, завещаю вашей... нашей Любоньке! Люба, дитя ты наше прекрасное, пью до дна за тебя!..

Выпил — и шмякнулся на пол. С трудом откачали. До утра неусыпно дежурили у его кровати....
Яков Ильич жил у меня. Приходил домой очень поздно. Волнуясь, ходя из угла в угол, я ждала его, посматривая на приготовленный на столе ужин. Входил он "под газком", улыбаясь, целовал меня и мямлил:
— Пойду, дочка, ломать подушку. Устал я усталище... — старался он шутить, но ничего не получалось.
— А ужинать? Уже все остыло, — огорченно, на правах хозяйки, дребезжала я.
— Завтре... только завтре... — неуверенной походкой шел он к ложу.

Я словно жена (приятно было почувствовать себя такой) помогала ему лечь в постель, накрывала одеялом, целовала в горячую щечку — смешно, по-кошачьи шевелились симпатичные седеющие усики, и он тут же засыпал, похрапывая.

Иногда я засиживалась у институтской подруги допоздна, и Яков Ильич неизменно ждал меня на трамвайной остановке, нервно покуривая крепкую "Приму". Как-то шли через полночный, кое-где освещаемый парк. Предгрозовой ветер под яркие вспышки молний жестоко ерошил кроны деревьев. К нам подошли три дебила с мордами и лазами иезуитов.
— Батя, можешь канать отсюда — тебя мы не тронем. А вот телку свою оставь, — прохрипел самый главный, жлобомордый.
Все было мгновенно — как вспышка молнии: короткий удар в челюсть — и тупоголовый жлоб, словно подстреленный, свалился наземь. Далее что-то брякнуло в руках Якова Ильича и он чем-то длинным, как шпага, стал бить нелюдей... Шантрапа, окая и акая, разбежалась врассыпную, оставив в бесчувственном состоянии главаря; у подонка был глубокий нокаут.

Мы быстро ретировались "с ринга". Войдя в комнату Яков Ильич, бледный, с дрожащими руками, угрюмо смотрел на меня. Нескрываемое волнение в его голосе, он гладил мои волосы, прижав мое испуганное лице к своей тяжело дышащей груди.
— Таких гнид надо убивать, безжалостно! Они мешают хорошим людям жить! Я их, гадов, ненавижу и презираю! И чего их бояться? Все они трусы, самые настоящие. Надо бить в харю — и баста!
— Не нервничай, защитник ты мой!.. — плакала я, впервые говоря ему "ты". — Ты знаешь, Яшенька, как я тебя люблю!.. Ты единственный, дорогой и лучший для меня мужчина!.. Ты что, боксер? Чемпион?
— Шампиньон, какой я чемпион!.. Ха-ха!.. Хотя в армии боксировал на уровне кандидата, имел превосходный апперкот, хук, джеб. Видишь: сегодня все это понадобилось.

Я поцеловала его в губы. Яков Ильич был холоден и глядел на меня, как на дочку. Потом по моей просьбе он показал мне ту штукенцию, похожую на шпагу. Я взяла небольшой, наподобие охотничьей гильзы, предмет, сделала резкое движение вперед — и шпага мгновенно выбросилась. Рассмеялась, восхищенная диковинкой.
— Как антенна раздвигается, — спрятала я шпагу в рукоятку.
— Один умелец в ресторане подарил, сказав: лупи, батя, всякую шваль этим пунчаком-складником немилосердно!
— Но ведь за...
— Да, дочка, за ношение этого холодного оружия можно схлопотать, но что делать? Надо защищаться в этой войне с подонками!..

За полночь меня вдруг обуял панический страх. Мне казалось, что те бандюги выследили нас и теперь могли вломиться в нашу тихую обитель.
Я на цыпочках пошла в комнату Якова Ильича, прилегла рядом на его кровать. Он не реагировал — посапывая, спал. Инстинкт секса, "подзадориваемый" эротическими картинами, убыстрял пульс, разогревал страстью кровь. Как никогда, я хотела близости с человеком, который годился мне в отцы; быть может, я геронтофилка, впервые полюбившая мудрого и доброго старика. А может, я хотела его, своего защитника, отблагодарить?.. Я патологически страшилась всех мужчин. За их грубость, неласковость, скотоподобие. В институте все фэй-сострадательницы называли меня фригидкой, но никто не знал, что я раз, всего лишь единственный раз, попробовала "это", и было так гадко, мерзко, не по-человечески. И желала ли я попробовать? Не человек — разъяренный хищник набросился на меня, подмял, желая изнасиловать, насладить оргазмом свой извращенный член. Я почувствовала мучительную боль, какие-то мышцы таза и влагалища судорожно и болезненно сократились.

С тех пор я избегала мужчин, считая их скотами и быдлодронами. При одной мысли о том гадком половом акте я всегда ощущала судорожное сокращение во влагалище. Врач сказал, что у меня так называемый вагизм и со временем все пройдет, нужно только встретить доброго и ласкового мужчину.

Яков Ильич не прикоснулся ко мне. Я заснула крепким беспробудным сном. Проснулась часов в десять — Яков Ильич ушел "на гастроли", то есть музицировать "на точках". На мне было одеяло — значит, мой платонический муж лежал рядом в одних трусах.

На столе лежала написанная каллиграфическим почерком записка: "Доченька, доброе утро! Твоя любимая жареная картошечка на плите. Твой папа. Твои волосы пахнут нарциссом!.."
Господи, как я люблю и обожаю этого блудного человека, — не переставала я восхищаться. Я готова родить от него дюжину детей, не стесняясь, а гордясь достойным своим мужем. Как он нежен и ласков, словно я цветок или бабочка, и главное, о Господи, у меня нет никакой фобии. Да, откровенно говоря, я немного побаивалась этот мир, не доверяла людям, а Яков Ильич своей щедростью и лаской открыл истину: есть на белом свете добрые, отзывчивые люди, они улыбаются искренне, взгляд у них чисто божественный. Надо смотреть прямо в глаза, и сразу ощутишь, кто перед тобой: подлец или Человек.
Однажды Яков Ильич с хрипотцой в голосе сказал:
— Любонька, доченька моя, я хочу дожить до твоей свадьбы и увидеть твоего избранника, достойного твоей доброты и красоты!..

И в тот вечер я проникновенно еще не осознала высказанное в этой фразе притаенное им предчувствие...
Дядя Яша вдруг страшно заболел — злокачественная опухоль. Срочно нужно было делать операцию — резекцию желудка. За скрипку и кое-какой антиквариат давали мизер. Да и зная, как боготворил свою нежнострунную "страдиварку" Яков, я ни за что бы ее не продала. Оставалась приватизированная квартира, но времени на бумажную волокиту уже не хватало.

Я вновь пришла к хирургу, надеясь на его милосердие.
— Что вы, операцию нужно делать немедленно, — твердо констатировал он. — Ни дня промедления. Опухоль может метастазировать. А это все.
На нем — белая накрахмаленная шапочка, такой же халат. С его губ то и дело срываются непонятные термины, он хладнокровно может вскрыть брюшную полость. Я проницательно взираю на него, думаю: есть ли в его душе хоть чуточку крестьянского сочувствия? И натыкаюсь на черно-драконовские глазища, отражающие только доллары и личное благополучие.

Я вышла на респектабельного банкира. Он дал мне "аудиенцию". Изложив ему, суть дела, попросила нужную сумму под расписку и любой процент. Я хотела, во что бы то ни стало спасти Якова Ильича, вовсе не думая о сроках отдачи гранта.

Довольно обаятельный и галантный, с черными кудрями, смугляк-бизнесмен смотрел на меня, как султан на наложницу из гарема.
— Вы очень похожи на Деми Мур, — начал он с комплимента. — И, знаете ли, что-то такое-этакое у вас от Ким Бэсинджер. Да, да, глаза, точно, глаза, у нее точно такие глаза и такая улыбка!
— Мне сейчас не до улыбки. И похожа я только на себя.
— Я дам вам деньги, с удовольствием дам такой красавице! Но...
— Я согласна на все! — Я была злая: так и хотелось мне в тот момент отвесить ему оплеуху и поддать коленкой в одно место.
— Простите, но вы, вероятно, меня неправильно поняли... — банкир вдруг почему-то стал неподдельно стесняться, и я поняла, что у него, добрейшая тонкая душа, хотя вначале он кокетничал и остро желая, вероятно, произвести на красивую женщину максимум впечатления. — Я хотел, — если это, конечно, возможно и когда будет благополучно с вашим отцом, — пойти с вами в ресторан.
— Я обещаю: мы пойдем в ресторан. А сейчас мне надо идти!..

Не было никакой расписки, никаких процентов. Банкир непринужденно вынул из сейфа пачку купюр, протянул мне. Он делал это с легкостью альтруиста — глаза сверкали добротой и сочувствием!
На прощанье он поцеловал мне ручку. Я едва не заплакала от прилива чувств, подумав: а ведь он щедр, как и Яков Ильич!
Спустя два месяца после операции Яков Ильич умер. Оказывается, он был неоперабельный. Хирургу все равно какой "материал" резать — лишь бы получить пачечку долларов.

Сейчас у меня двое детей — сын и дочка. Сына я назвала Яшей. Игорь, мой муж, тогда альтруистично вручивший мне пачку "зеленых", дотемна задерживается в своем банке, часто бывает в разъездах. Он очень нежен и ласков со мной и называет меня колосочком. Но когда у нас случается превосходный многооргазмный интим, я почему-то всегда вспоминаю Якова Ильича...
— Любонька, дружочек ты мой, почему ты плачешь?.. — целует меня Игорь, нежно поглаживая мои плечи и шею.
— Мне хорошо с тобой. Оттого и плачу, — моргая смотрю я на висевшую на стене скрипку Якова Ильича. Я слышу жалобную мелодию, вижу вздрагивающую над скрипкой курчаво-седую голову, смычок волшебствует, гипнотизируя очарованное музыкой сердце, и сквозь звуки доносится до меня: "Доченька, главная доминанта души — бескорыстие!"